Пока сотворяется иероглиф

Во времена основания легендарной династии Ся, родился в бамбуковом краю Джунго красивый обычай. Праздник каллиграфов.
Раз в год, в день высокого летнего Солнца, при дворе правителя со всей большой империи съезжались великие Мастера на Главный свой конкурс. Гуру, они писали иероглифы всю длинную жизнь. К событию во дворце тщательно готовились. Предваряли основное зрелище два волшебно-красочных, весёлых и шумных самостоятельных действа — день танцующих Карпов и ночь танцующих Ланей. На протяжении суток, непрерывно сначала мальчики, затем девочки показывали двору, каких успехов в искусстве танца достигли за всю свою недолгую светлую жизнь. В конкурсе юный танцор имел право участвовать лишь раз в жизни. Выигравший, один мальчик-карп и одна девочка-лань, брался каллиграфом, победителем Главного таинства, в воспитание, что служило ученику большой честью и удачей.
Танцы проходили на глиняной площадке со стороной короче трёх чжан каждая, то есть, площадь участка составляла ровно фэнь. Подготовка сия была очень важна — после 24 часов непрерывных танцев глина настолько утаптывалась босыми детскими ножками, что гладкостью и тонкостью походила на скорлупу первого яичка, снесённого на апрельском рассвете рассудительной птицей гё-ци.
До восхода Солнца, в день Встречи каллиграфов, мальчик-карп и девочка-лань, обряженные в праздничные покровы отправлялись к священному ручью, под которым спит дракон, набрать в вазу рассветной алмазной влаги — одной из важных составляющих ритуала. Во время всего похода за водой и обратно детям категорически запрещалось произносить хоть слово, а так же вкушать любую пищу и отправлять надобности.
В полдень все мастера-каллиграфы выходили на утоптанную полянку перед дворцом. У каждого при себе — созданная к этому случаю кисть. Вдумчивый кистеправ кропотливо обрамлял в золотую фольгу первые седые волоски, чёсаные из живого меха горной тигрицы-альбиноса, ладил ручку из побега бамбука, взошедшего за одну ночь на могиле жертвенной змеи Ру-Чонг, покрывал древесину лаком, сваренным из тайных составов, чей секрет изустно передавался от деда старшему внуку. Трепетно и уверенно умудрённые показывали искусство императору и тем, главное, кто мог оценить — другим присутствующим посвящённым.
За одну минуту каждый мастер (по очереди) писал золотой кистью ключевой водой из вазы на утоптанной танцевавшими детьми глине под жаркими лучами полуденного солнца один иероглиф, говорящий — «любовь».
В полной тишине (лишь струны движения век, стук сердца и пение светлой птички юнь-кью где-то в синей вышине) рождается чудный узор из восьми линий.
Наблюдатели смотрели, цокали языками, учились. Через минуту-другую иероглиф высыхал, испарялся. И подходил следующий участник. До вечера. Потом все разъезжались по домам.

Пока иероглиф сотворялся, он был совершенен.

______
[Прим.] Приз победителю — «четыре сокровища»: чернильные палочки, чернильный камень, кисти и бумага. Ещё кошель с монетами. Но это неважно.

Царапины сердца

Какой мальчишка без царапин на коленках и шишек. Конечно, мама пожалеет и зацелует.
Папа иной раз не покажет, но внутри его — такая магма, такой вулкан под такой геологической плитой. Просто бы сам умер. Руку бы отдал — режьте, но моего пацана чтоб — НИКТО! и — сдерживаешься. Сможет он сам сейчас научиться, потом сможет всегда. Это как плавать. Осознание маленьким внутри себя «я могу дать сдачи» купирует много неначавшихся войн. Сильный должен уметь быть добрым.

Дразнятся в саду. Обозвали, высмеяли в школе.
Прибежал к маме, прибежал ко мне. А как? Не ябедничать прибежал, разрешиться чувством. К кому иначе? Переполнен обидой, возмущением, но главное — вселенским удивлением, изумлением. Как же так? Ведь мир — хороший. И сам — хороший. Разве может, разве должно быть плохо? Не вмещается в маленькой душе именно это удивление. Глазищи — во! Полны слёз.
Накрыть, закрыть, уберечь.

Родной мой. Никогда-никогда. Никто-никто. Ты же — маленький мой я. Я же в тебе люблю твою маму. Очень очень люблю. Я иногда стесняюсь это показать ей явно. Вижу, когда я ласкаю и защищаю тебя, мама на себя принимает мою защиту и ласку. Глядя то на тебя, то на меня. У мамы тёплый ком внутри (на кого из нас смотрит?): мой мужчина.

Просит. Требовательно и волнуясь:
«Присядь на корточки».
Не дотягивается, ручки не смыкаются за моей шеей. Хочет прошептать очень-очень важное. И шепчет
«Пап?»
«М? Да, мой хороший?»
«Пообещаешь мне что-то?»
«Конечно».
Сердце воробушком выскочит сейчас. Расплачется или описается от волнения.
«Пожалуйста. Пожалуйста-препожалуйста. Не становись плохим».
Сказал. Освободился. Разрешился.

Я очень постараюсь, малыш.

На улице Тропинина

Параллельно Нагорной приютилась небольшая молчаливая улица Тропинина. Нравится мне. Спиной на неё с Овруцкой большой жилой дом, боком — другой. Жестяные древние облупленые гаражи с надписью кистью Машини ставити заборонено. На дальнем конце улицы вечный недострой, который имеет в местном фольклоре и сознании устойчивую грустно-дурную репутацию, ибо вложили граждане в надежду на свой домашний рай много кровного. Ржавый подъёмный кран над ним то ли виселицей, то ли крестом, то ли памятным знаком.
Грушевые, абрикосовые деревья. Вишни. Яблони. Наверное, очень красиво весной. Не видел. Видел летом. Идешь — тишина, жара. Ляпс. Упал медовый абрикос на плавкий асфальт. Бэмс. Сладкими брызгами перезрелая груша по проваленой крыше гаража. Гав. Приоткрыла глаз на прохожего валяющаяся лежащая дремотно на солнышке собака.
Есть на Тропинина пять приметных домов — три по одну сторону крохотной улочки, два по другую. Два одинаково-канареечно-жёлтых. Сытых. Поднявшихся на быстрых деньгах и дурноватом вкусе девяностых. Дорогие. Похоже, один офисный, второй, такой же, жилой. Для сотрудников. Удобно. Третий, напротив, особняком. Тоже — богаческий.
А пара других. Один заброшен совсем, таких в Киеве немало. Светлый задворок погоста. Дед. Летом зарастает по окна донником и высоченной крапивой. Второй как бы и заброшен и не; вечерами иногда в одиноком окне нище горит тусклая лампочка. Другое разбито вовсе. Сейчас зима, ниже нуля, ветер. На верёвке в форточном провале порой меняется бесцветное настиранное. Бабушка. Щемяще старая. С натружеными венными руками. Кожа рук — чёрный пергамент. Очень бедная. Этот дом. Три других — сытые внуки. Бабушки стесняющиеся. Оттого кичливые и кричащие. Бабушка скоро умрёт, потерпите, сынки.

Гостям из дальних стран

Друзья мои.
Мне очень приятно, что, оказывается, этот блог читают и на страницу Music Радио заходят гости из дальних (от Украины) стран. Значит, не зря работаем. Правда, приятно.
Германия, Италия, Канада, Эквадор, Австралия, Казахстан, Кипр. Здорово!

В связи с чем вот о чём я вас попрошу. Расскажите (через ICQ, почту) своим русско- и украиноговорящим соседям и друзьям, что вот можно слушать здесь или здесь через Сеть Music Радио, пусть пишут нам, заносят в закладки, радуются вместе с нами жизни.